Великие истории любви

Тема в разделе "Читальный зал", создана пользователем Failed Dependency, 7 дек 2012.

  1. Failed Dependency

    Failed Dependency Дама с понятием

    В этой теме хотелось бы рассказать о большой любви. Любви необязательно счастливой, и необязательно знаменитой... просто той, что тронула ваше читательское сердце.

    Письма. Николай Эрдман. Ангелина Степанова. Предисловие В.Я.Вульфа.

    Это книга о любви актрисы МХАТа Ангелины Степановой и писателя-драматурга Николая Эрдмана, одного из авторов сценария к фильму "Весёлые ребята", а также о судьбах российской интеллигенции 1930-х. Их роман продлился семь трудных, не очень счастливых лет, большинство из которых он прожил в ссылке.

    [​IMG]

    Ангелине Осиповне Степановой.
    19 дек. 33 г.
    На последней открытке проклятая почта поставила такой жирный штемпель, что я еле-еле сумел разобрать Твои поцелуи. Не говори Бабелю, но после Твоих открыток я стал к нему относиться с меньшим восторгом. Самый большой мастер самых коротеньких рассказов — это, конечно, Ты, моя длинноногая. Быть внимательным другом, исполнительным секретарем, заботливой нянькой, любящей женщиной, в каждой из этих ролей оставаться Пинчиком, рассказать о себе, о других, о театре, о Москве, выполнить поручения, ответить на все вопросы, задать свои, послать тысячу поцелуев — и все это на крохотном листке бумаги, — пусть этот старый еврей умудрится сделать что-нибудь подобное. Спасибо Тебе за нежность, за ласку, которыми Ты меня одариваешь каждый день. Целую Тебя. Николай.

    21 августа
    Вчера долго стояли, грузили дрова. Смотрела на енисейский закат, потом на луну. Старалась быть сильной, мужественной. Сегодня серый, хмурый день, и Красноярск уже не далеко. Еду я прилично, хотя и без каюты, но это небольшое лишение. Две старушки и парнишка, с которыми меня познакомил Н.Р., поят меня чаем, покупают ягоды и занимают незамысловатыми рассказами. Думаю без конца, но этого не напишешь, — если бы ты увидел мое лицо, ты бы все понял. Жду красноярской телеграммы. Не будете же вы с Н.Р. ложно успокаивать меня. С ума можно сойти от дум и волнений! Целую тебя, моя единственная радость. Выздоравливай и береги себя впредь. У меня еще ничего не укладывается в голове, я знаю только, что мы все равно вместе. Целую твои руки.
    Лина.
     
  2. Catwoman

    Catwoman Просто сама по себе...

    Николай Рыбников и Алла Ларионова

    [​IMG]

    Эта пара навсегда останется в истории советского кинематографа. Но не только благодаря своим громким киноролям. Экранизации достойна история их любви. В этих отношениях было всё - ревность, интриги, прощение и, конечно же, страсть. По этому актеру сходили с ума тысячи женщин Советского Союза. Но ему нужна была только одна, руки и сердца которой знаменитый артист добивался без малого десять лет.


    Они познакомились еще во время учебы во ВГИКе. Алла Ларионова была первой красавицей курса и совершенно не обращала внимания на парня, который буквально преследовал ее. Говорят, что из-за нее Николай Рыбников даже пытался покончить жизнь самоубийством. Но, слава богу, всё обошлось. По иронии судьбы, почти через десять лет он спасет от такого же порыва Аллу Ларионову. После чего она наконец-то примет его предложение руки и сердца.

    К тому времени Николай Рыбников уже снялся в картине «Весна на Заречной улице» и был любимцем зрителей. В 1956 году он работал над фильмом «Высота». Алла Ларионова в это время снималась в Минске. Ее партнером по фильму «Полесская легенда» был знаменитый актер Иван Переверзев. Роман на съемочной площадке развивался бурно и Алла Ларионова забеременела. Но после узнала, что Иван Переверзев женат и только что стал отцом. Актриса была в отчаянии, и друзья послали телеграмму Рыбникову с просьбой срочно приехать. 31 декабря Николай бросился в Минск. Они вместе отметили Новый год. И Рыбников снова сделал Ларионовой предложение, которое она приняла.

    Киноведы говорят, что эта пара никогда не давала поводов для сплетен. Они, действительно, жили в любви и взаимопонимании. Алла Ларионова родила мужу еще двоих детей, и это нисколько не помешало ее актерской карьере. Они были вместе не только в жизни, но и на экране. При этом в обоих фильмах, в которых артисты сыграли дуэтом, отношения их героев складывались трагически. Первой совместной кинолентой стал «Млечный путь». Как рассказывает киновед Александр Шпагин, фильм был, несомненно, достойным, но для 50-х годов - слишком преждевременным.


    «К человеку, который поехал работать учителем на целину по распределению, приезжает любимая женщина. И она понимает, что здесь у нее ничего в деревне не сложится. Постепенно их любовь сходит на нет, и она уезжает. Авторы хотели показать, какая она плохая, а получилось совершенно иначе. Вот не получилось. Разные люди. Он там нашел себя в колхозе, а она никогда не найдет, ну что теперь сделаешь? Они замечательно сыграли дуэтом. Где как раз вот эта ее холодность, отстраненность и рыбниковская открытость навстречу жизни не совпадали на экране. И возникал какой-то очень любопытный конфликт двух совершенно разных людей».

    Вторая совместная работа была у Николая Рыбникова и Аллы Ларионовой почти через двадцать лет. И почему-то они снова играли пару, отношения которой не сложились.


    «Был очень хороший у них дуэт в фильме, я бы сказал, позднего экзистенциализма начала 70-х годов. Был такой фильм «Седьмое небо». О том, как встретились немолодые люди, которым за 40-к. И как ничего у них не получилось. Они оказались разными людьми. Притом, что абсолютно никто из них не плохой. То есть фильм совершенно не морализующий, фильм такой грустно-печальный. Без глубинных, серьезных размышлений о жизни. Вот это была такая картина. Неплохая, безусловно».

    При этом в жизни отношения Аллы Ларионовой и Николая Рыбникова были страстными и романтичными. Актер мог неожиданно сесть на самолет и приехать в другой город, где снималась его жена просто, чтобы увидеть ее. Но, по возможности, они все-таки предпочитали не расставаться. Земляк Николая Рыбникова Юрий Апальков вспоминает, как эта пара приехала на родину актера в Борисоглебск.

    «Их уже провожали на вокзале, и Алла Ларионова осталась одна. Она стояла такая величественная. Особым каким-то очарованием она обладала. И человек пятьдесят, которые увидели ее в зале ожидания, молча стояли и смотрели на нее. Не могли даже и выразить. Все восхищение оно было в этом молчании. И как-то неловко стало Ларионовой. И когда Николай Рыбников подошел, то как-то немножко разрядили обстановочку. Но народное обожание присутствовало постоянно».

    Аллу Ларионову и Николая Рыбникова, действительно, очень любили зрители. Этот актер – был олицетворением героя своего времени. Она – первой красавицей Советского Союза. Они многое пережили, прежде чем стать мужем и женой. Но после того, как это случилось, уже не представляли себе жизни друг без друга.
     
  3. Не знаю правдива ли эта история, но мне она понравилась, читал давно, возможно многие тоже.


    Я – мастер тату, вгоняю людям под кожу краску, вырисовывая самые разные изображения. Работаю с удовольствием – в маленьком салоне почти в самом центре Москвы. «Мы не делаем наколок, мы делаем настоящие шедевры» – наш рекламный слоган. Большинство посетителей – девушки приятной наружности, все они хотят усилить свою сексапильность, нарисовав на ягодицах, лопатках, в зоне пупка или на лодыжке пантеру, розу, скорпиона. Чаще всего решение сделать татуировку принимают осознанно.

    Совсем другое кино – отчаявшиеся домохозяйки, мы уже подумываем ввести ради них должность штатного психолога. С этими работать сложно – сначала плачут, рассказывая, что муж перестал обращать на них внимание, затем излагают историю всей своей жизни. В девяноста процентах случаев так и уходят ни с чем.

    Есть и молодые пары, которые сначала увековечивают на своих телах имена друг друга, а спустя год-два приходят поодиночке их сводить.

    И, конечно же, байкеры – куда же без них.

    Родители считают, что я занимаюсь странным делом для человека, окончившего архитектурный вуз. Бабушка плюётся и называет меня маргиналом. Моей девушке в целом всё равно, главное, чтобы зарабатывал достаточно для походов в ночные клубы. Честно говоря, денег вполне хватает сразу на нескольких девушек, чем я часто пользуюсь.

    А недавно к нам в салон зашёл совсем нетипичный посетитель – дедушка лет восьмидесяти. Сначала подумали, что он перепутал нас с соседней аптекой, хотя вывеску на двери сложно не заметить. Он остановился и несколько минут пристально всматривался в картинки на стенах. Глядя на него, я вдруг подумал, что хотел бы выглядеть так же в его возрасте: он совершенно не вызывал жалости, которую часто чувствуешь при виде стариков. От него не пахло нафталином, одет был опрятно и аккуратно.

    Старик снял пальто, подсел к нам с напарником и твёрдо произнёс:
    – Мне нужно навести наколку.

    Только мы приготовились отбарабанить дежурный слоган салона, как дедушка закатал рукав рубашки и показал левую руку, на которой был наколот шестизначный номер.

    – Это очень дорогая для меня вещь. Сможешь не испортить? – сурово посмотрев на меня, произнёс старик.
    – Постараюсь, – замешкавшись, ответил я.

    Тут свои пять копеек решил вставить Пашка, мой сменщик и неизменный напарник:
    – Кажется, такой номер давали в концлагерях.
    – Прикуси язык, – шепнул я.
    – Да пусть. Это хорошо, что знает, – оборвал меня старик.
    – Тогда зачем вам такая память? Может, лучше свести? – никак не мог успокоиться Пашка.

    Повисла пауза. Я боялся взглянуть на старика, мне казалось, что такой вопрос задавать как минимум бестактно.
    – Нет. Не хочу, – недружелюбно ответил он.

    Разговор явно не клеился. Я встал, пододвинул клиентское кресло и попросил дедушку пересесть. Он исполнил мою просьбу, затем снова закатал рукав и положил руку на стол. Я стал настраивать лампу – свет упал на татуировку. Обычно работаю в перчатках, а тут мне до жути захотелось дотронуться до цифр голыми пальцами. Пробежала мысль: а смогу ли вообще?

    Я не решался дотронуться. Противно? Странно? Чувства были смешанные, сам себя не понимал. «Я же не фашист, не буду наводить эти цифры», – говорил внутренний голос. Пока вытаскивал всё необходимое, задумался: а чем тогда кололи? Какие были инструменты? Их раскаляли на огне? Совсем ничего об этом не знаю. Одна мысль опережала другую, и я неожиданно выдал:
    – Кололи под наркозом? Обезболивали?

    Старик с ухмылкой ответил:
    – Ага. Ещё рюмочку шнапса и шоколадку давали.
    – Шутите? Смешного мало. Откуда мне знать? – с обидой ответил я.
    – А ты губы вареником не делай, – смягчившись, ответил старик. – Просто удивляюсь, что ничего вам не надо. Мы-то о вас думали, мечтали. А вам и неинтересно совсем, как это было.
    – Было бы неинтересно, не спрашивал бы.

    Продолжая подготовку, я пересилил страх и стал водить пальцем по татуировке, прощупывать кожу. Это важный момент – понимаешь, насколько грубая или, наоборот, тонкая кожа в том месте, где нужно вводить иглу. Я не мог сосредоточиться. Комбинация цифр постоянно лезла в сознание: 180560. Видимо, у меня было испуганное лицо, поэтому старик спросил:
    – Хочешь знать, как это было?
    – Хочу. Правда, хочу.

    Он откашлялся, помолчал. Затем, глядя в сторону, заговорил:

    – Я попал в Аушвиц-Биркенау в июле сорок четвёртого. Мне было четырнадцать. Настоящий еврейский ребёнок – никчёмный, не приспособленный к жизни. Мама решала за меня всё: что и когда есть, какой свитер надеть. До войны я был толстым, это было заметно даже в лагере. Один из немцев сказал, что меня убивать не стоит, смогу долго пропахать, жира хватит на несколько месяцев.

    Больше всего я боялся провиниться – тогда бы меня загнали в камеру пыток. Это такой вертикальный бетонный пенал, чтобы протиснуться туда, нужно было пройти через узкую дверь. Даже самый худой взрослый мог находиться там только стоя. Там многие умирали, я бы точно не выдержал. Постоянно представлял жуткую картину: пытаюсь протиснуться в эту дверь, а немцы смеются и, упираясь сапогом мне в лицо, проталкивают внутрь.

    Старик ненадолго замолчал, будто вспоминал какие-то детали, а может быть, думал о том, способны ли мы с напарником вообще понять его слова. Временами я забывал, что Пашка сидит рядом, мне казалось, что всё рассказывалось только для меня.

    – Со мной в лагере была только мама, отца забрали уже давно, и мы могли только предполагать, что с ним. В сентябре мне исполнилось пятнадцать, и именно в день рождения сделали вот эту наколку. У каждого узника был такой номер. Я плакал от боли, обиды, страха – евреям по Закону вообще нельзя уродовать тело какими-либо изображениями, об этом мне рассказывал дедушка. А ещё он говорил, что любого, кто обидит еврея, Бог сильно накажет. А ведь я верил, фантазировал, как сильно все они будут мучиться, что всё им вернётся в десятикратном размере. Представлял, как их лица будут изуродованы татуировками, и даже получал от этого удовольствие.

    Несмотря на моё настроение, мама попросила меня пройти по бараку и благословить всех на долгую жизнь: у нас считается, что именинник обладает особым даром, особым счастьем. Я подходил к каждому, все старались сделать радостные лица, ведь у меня был праздник. Иногда мне даже кажется, что я спас многих тем, что искренне просил у Бога вызволения для них.

    Дойдя до угла барака, увидел девочку. Тогда мне сложно было определить, сколько ей лет, не слишком-то в этом разбирался. Она усердно пыталась стереть с запястья свой номер – тёрла землёй и грязной тряпкой. Рука была в крови от свежих уколов татуировочной иглы.

    – Что ты делаешь? – воскликнул я. – Ты же умрёшь от заражения крови!

    У нас в семье много поколений медиков, поэтому я понимал, о чём говорил.

    – Ну и что? Лучше сдохнуть, чем быть таким уродом, – продолжая тереть, ответила она.
    – Какой же ты урод? Ты очень красивая, – неожиданно для себя выпалил я.

    Эти слова прозвучали очень нелепо в устах такого неуклюжего толстого парня.

    А ведь она действительно была очень мила. До этого момента я никогда не задумывался о том, какой должна быть красивая девочка. Мне всегда казалось, что моя жена будет точно такой же, как мама – милая, добрая, всегда любящая отца. До войны мама была слегка полновата, маленького роста, с округлым носом, прямыми каштановыми волосами. У этой девочки была совсем другая внешность: рыжие кудрявые волосы, тонкая шея, тонкие черты лица, вздёрнутый нос и зелёные глаза. Обратил внимание на её длинные белые пальцы, они были просто созданы для пианино.

    Я подсел к ней, и мы вместе стали рисовать на земле. Она знала, что у меня сегодня праздник, я чувствовал, что со мной ей не так одиноко. Несмотря на неразговорчивость, мне всё же удалось кое-что выспросить. Её звали Симона, ей шёл пятнадцатый год. В бараке у неё никого не было – родителей немцы забрали несколько месяцев назад как переводчиков, оставив Симу с бабушкой, которая вскоре умерла.

    С того дня мы стали тянуться друг к другу. По крайней мере, мне так казалось. Сима была скрытной, возможно, так проявлялась защитная реакция. Порой я подумывал больше к ней не подходить: пусть бы посидела в одиночестве и поняла, нужна ей моя поддержка или нет.

    Всё изменилось, когда Сима заболела, у неё началась горячка. Я сидел рядом и молился, вспоминая всё, чему меня учил дед: как правильно обращаться к Богу, как давать Ему обещания. И тогда я пообещал Небесам, что если она выживет, я стану для неё всем – братом, мужем, отцом, всеми теми, кого у неё отняла война. Приму любую роль, какую она сама для меня выберет. Я был готов убить любого, кто хоть как-то обидит мою Симону. Я был никто по сравнению с ней, умной, талантливой, неземной.

    Она выжила. Из нашего барака почти все выжили, нас спасли в конце января сорок пятого. Не буду рассказывать об ужасах, всю жизнь стараюсь забыть их. Хочется помнить только минуты счастья, ведь они тоже были.

    Мы стали жить одной семьёй: я, мама и наша Сима. Конечно, мы были как брат с сестрой, о другом сначала не могло быть и речи. Но внутренне я знал, что когда-нибудь мы обязательно поженимся.

    Мама умерла, когда нам было восемнадцать – она заболела туберкулёзом ещё до лагеря. Спустя два года мы с Симой поженились. На свадьбе не было никого, кроме нас и раввина, который заключил наш брак перед Богом в подсобном помещении одного из городских складов Кракова.

    Какое-то время мы ещё пытались найти родителей Симы, но безрезультатно. Создали хорошую семью, родили троих детей. Все трудности, а их было много, переносили вместе, сообща. Вечерами она играла для меня на пианино. В эти минуты не было на свете людей счастливее. Только в одном Сима подвела меня – ушла первой, шесть лет назад.

    Сегодня мой день рождения – тот самый день, когда мне и ей сделали наколки. И в память о жизни, которую мы прожили вместе, я хочу навести этот номер, чтобы он был ярче. Чтобы не стёрся.
     
    #3 ПерецСладкий, 11 окт 2017
    Последнее редактирование модератором: 11 окт 2017
  4. Странница

    Странница БезДна

    Семейный ад Веры Буниной: Почему жена писателя годами терпела соперницу в своем доме.

    84 года назад Иван Бунин стал лауреатом Нобелевской премии по литературе. Во многом он был этому обязан своей супруге, Вере Муромцевой, которую называют идеальной писательской женой, создавшей все условия для творческой реализации мужа. Однако на церемонии награждения с ним рядом стояла не только она, но и ее молодая соперница, поэтесса Галина Кузнецова. Долгие годы Вера Бунина мирилась с ее присутствием в их доме, прекрасно понимая абсурдность и драматизм ситуации. Но у нее были на то свои причины.

    Вера Муромцева стала третьей женой писателя. На тот момент ему было 36 лет, ей – на 10 лет меньше. Спокойная, рассудительная и уравновешенная Вера не была похожа ни на одну из тех женщин, которыми Бунин увлекался раньше. Ее сдержанность многим казалась холодностью и отстраненностью, но на самом деле это было продиктовано воспитанностью – Вера выросла в аристократической семье и получила хорошее образование. По ее признанию, она «никогда не хотела связывать своей жизни с писателем. В то время почти о всех писателях рассказывали, что у них вечные романы и у некоторых по нескольку жен».

    Они познакомились в 1906 г., а в следующем году отправились вместе в путешествие по странам Востока – Египту, Сирии и Палестине. С этой поездки и началась их совместная жизнь, хотя официально они стали мужем и женой только в 1922 г. Их первые годы были счастливыми и безмятежными – Бунин много писал, она всегда находилась рядом, умея при этом быть незаметной.

    Осень и зиму 1917-1918 гг. Бунины провели в Москве, где «мимо их окон вдоль Поварской гремело орудие», а весной уехали в Одессу. Революционных событий писатель не принял, и через полгода они отправились в Константинополь, а оттуда – в Париж. Бунин говорил Вере Николаевне, что «он не может жить в новом мире, что он принадлежит к старому миру, к миру Гончарова, Толстого, Москвы, Петербурга; что поэзия только там, а в новом мире он не улавливает ее». Больше на родину он не вернулся никогда.

    Бунины поселились в Грассе, на юге Франции. Только здесь, спустя 16 лет совместной жизни, они наконец обвенчались. Однако в их отношениях наступило заметное охлаждение. А в 1927 г. разразилась драма, которая имела катастрофические последствия для всех ее участников. Бунин познакомился с поэтессой Галиной Кузнецовой, которая была моложе него на 30 лет, и влюбился без памяти. Девушка ответила ему взаимностью, ушла от своего мужа и поселилась в доме писателя. Бунин тогда сказал супруге: «Галя – моя ученица. Я буду учить ее писать стихи».

    Вера Николаевна прекрасно понимала, какие отношения связывают ее мужа с Галиной Кузнецовой. Но она также знала и о том, что Бунин не может оставить ее саму и обходиться без ее молчаливого участия, заботы и дружеской поддержки. Поэтому Вера поступила так, как в ее ситуации вряд ли бы повела себя хоть одна женщина: она гостеприимно приняла в своем доме молодую соперницу и стала жить с ней рядом под одной крышей. Этот странный союз просуществовал 7 лет. В 1929 г. Вера Бунина записала в дневнике: «Я вдруг поняла, что не имею права мешать Яну любить, кого он хочет… Только бы от этой любви было ему сладостно на душе».

    В эмигрантской среде эта скандальная ситуация вызывала много кривотолков. Многие обвиняли Бунина в безнравственности и сумасшествии. Некоторые укоряли Веру Николаевну, за то, что позволила так с собой обойтись и смирилась с таким положением вещей. Единицы могли понять ее и восхищались ее поведением. Так, Марина Цветаева писала: «Вера стерпела – и приняла. Все ее судят, я восхищаюсь. Бунин без нее, Веры, не может – значит осталась: поступила как мать…». Сам же писатель на вопрос о том, любит ли он свою жену, отвечал: «Любить Веру? Это все равно, что любить свою руку или ногу». А для творчества нужны были совсем другие чувства.

    Атмосфера в доме была очень нездоровой: все обо всем знали, но соблюдали внешние приличия. И так длилось до тех пор, пока Галина не ушла от писателя… к другой женщине. Ее сердце покорила оперная певица Марга Степун, и их отношения зашли так далеко, что они решили жить вместе. А поскольку ни денег, ни жилья у них не было, они поселились в доме Буниных. С тех пор жизнь всех обитателей этого дома превратилась в сущий ад. Любовный треугольник стал многоугольником. К тому же с 1929 г. в доме Буниных жил писатель-эмигрант Леонид Зуров. Он был безответно влюблен в Веру Николаевну, она же воспринимала его, как сына, из-за чего он неоднократно пытался покончить с собой. Бунин сходил с ума от ревности и был на грани помешательства, но именно тогда он создал прекрасный цикл рассказов «Темные аллеи».

    Марга и Галя покинули Грасс только в 1942 г. Остаток жизни они провели вместе в Америке и Европе. А Вера Николаевна все так же преданно и нежно заботилась о своем постаревшем муже. Она оставалась с ним до самой его смерти в 1953 г. и однажды записала в своем дневнике: «Ян третьего дня сказал, что не знает, как переживет, если я умру раньше него...» И добавила: «Господи, как странна человеческая душа». Она пережила мужа на 8 лет и не переставала его любить до последних дней.
     

Загрузка...

Поделиться этой страницей